Игра

Ребёнка не спрашивают, зачем он играет. А если бы и спросили, он, скорее всего, ответил бы так: «Не знаю. Просто хочется».

В этом ответе больше мудрости, чем кажется. Ребёнок играет не ради цели. Он играет, потому что играть — это его способ быть в мире.

Ведическая Индия — древнейший пласт индийской истории, примерно с 1500 по 500 год до нашей эры. Именно тогда закладывались основы индуизма и всей индийской культуры.

И если бы вы спросили великих мыслителей ведической Индии, зачем Брахман сотворил вселенную, вы услышали бы почти тот же детский ответ: «Ему хотелось поиграть».

В ведической традиции игра космологична. Она объясняет, почему вселенная вообще существует.

А на Западе, в философии стоиков, игра этична. Она показывает, как следует жить. К этому мы ещё вернёмся — чуть позже и подробнее.

День, когда богу стало скучно

«Брахма-сутра» — один из основополагающих текстов индийской философии. Брахман здесь — вселенское сознание, суть всего сущего. А то, почему он сотворил мир, объясняется одним понятием — лила.

В ведической культуре само творение есть лила.

Лила (लीला) восходит к санскритскому глаголу лал — «резвиться». Слово означает игривость ребёнка или существа хрупкого и нежного. Великий философ VIII века Шанкара пояснял это простым образом: «Царь, у которого есть всё, всё же играет». Таков и Брахман. Он не был обязан творить. Он выбрал игру — и мир возник.

«Брахма-сутра» обращается к понятию лилы, чтобы ответить на самый трудный вопрос — почему в мире есть страдание и зло.

Логика здесь тонкая. Если Брахман творил не по нужде, а по свободному выбору, если вселенная — не долг, а радость, то и всё внутри неё причастно этой радости. Потеря, смерть, боль, ликование — всё это сцены одной и той же пьесы.

Что здесь примечательно: эта философия не осталась на страницах трактатов. В Индии до сих пор идут танцевальные представления «Раса-лила», превращающие идею в живой ритуал. Уже около пяти веков юные брахмачарины играют в этом действе Радху и Кришну — и словно не изображают их, а становятся ими. Для зрителя это не театр. Это заново свершающийся космический миг.

Священные тексты говорят, что первый танец раса Брахман растянул на целую кальпу. А кальпа — это около 4,3 миллиарда лет. В игре гнётся даже само время.

Свобода в свете рампы

Теперь обратимся к Западу — к понятию игры у стоиков.

Эпиктет жил в первом веке нашей эры. Родился рабом и вырос рабом.

Однажды хозяин выкручивал ему ногу. «Если будешь так продолжать, сломаешь», — спокойно сказал Эпиктет. Хозяин не послушал — и нога действительно сломалась. «Я же тебе говорил. Сломал», — так же спокойно ответил философ.

Смысл этой сцены не в том, что он не чувствовал боли. Разумеется, перелом причинил ему тяжкое страдание.

Стоическая мысль подчёркивает совсем иное:

«Ты не всегда властен над событиями. Но ты властен над тем, как на них ответить».

В семнадцатой главе «Энхиридиона» — свода наставлений Эпиктета — сказано так: «Помни, что ты актёр в пьесе. Роль тебе выбирает другой. Роль короткая? Играй коротко. Роль нищего? Играй и её — по-настоящему. Твоё дело — хорошо сыграть данную тебе роль. Выбирать её — не твоё дело».

Эта метафора была почти биографической исповедью. Эпиктет не выбирал своей роли. Но он мог выбрать, как её сыграть. Он не мог помешать хозяину сломать ему ногу — но ответ на это, но роль внутри пьесы принадлежали ему.

Своей доли раба он не выбирал. А вот способ прожить её — выбирал. И в этом выборе — всё стоическое понимание свободы, без остатка.

По учению стоиков всем правит Логос (λόγος) — вселенский разум, начало всякого порядка. В этом порядке человеку отведено место актёра. И в руках у актёра — лишь одно: качество его игры.

Особенно поразительно вот что. По-гречески «актёр» — hypokritēs. Ближайший современный родственник этого слова — hypocrite, лицемер. А слово «персона» происходит от латинского названия театральной маски. Отсюда позже выросло и слово «person» — личность. Каждая метафора стоиков рождена на сцене.

Средний стоик Панэтий развил теорию «четырёх персон». У каждого человека четыре роли: роль разумного существа, наделённого вселенским разумом; его собственный характер; роль, вылепленная внешними обстоятельствами; и, наконец, образ жизни, избранный свободно.

Первые три вы не выбираете. Четвёртую — выбираете. Это узкое поле выбора и есть единственная — но безусловная — свобода, которую стоики дарят человеку.

Точка разлома двух космосов

Обе традиции взяли метафору игры. Но в том, кто играет и зачем, они разошлись до самых корней.

В лиле играет Брахман, и вселенная — это его радость. Вы тоже внутри этой игры: вы одновременно и зритель, и актёр, и часть сцены. Ваша боль, ваша радость, даже ваша ошибка — всё это части божественной игры.

У стоиков же играет прежде всего человек. Главный актёр — не вселенная, а он сам. Сама вселенная — это устройство разума: прекрасное, но холодное. На первом плане не любящий вас бог, а правящий вами рассудок.

Различие идёт от богословия. В ведической традиции Брахман имманентен — он внутри всего, в каждом существе. А Логос стоиков трансцендентен — он правит порядком, но остаётся отдельным.

В одной вселенная любит. В другой — работает. И это различие глубоко определяет совет, который каждая традиция даёт человеку.

Заманчиво думать, что две традиции дополняют друг друга. Но, пожалуй, вернее сказать иначе: обе дали разные ответы на один и тот же вопрос. На вопрос «почему есть страдание?».

«Брахма-сутра» отвечает на него понятием лилы. Эпиктет же метафорой игры осмыслял собственное рабство.

В обеих традициях игра была одним и тем же орудием — способом придать смысл боли.

И решающим оказывался не «правильный» ответ, а сам вопрос, который вы решались задать.

В разные эпохи, на разных концах земли обе они выводят нас к одной точке — туда, где сопротивление теряет смысл.

Путь разный, но приход один.

Здесь трудно не вспомнить русскую традицию. У Достоевского страдание почти всегда несёт скрытый смысл — оно не бессмысленно, оно ведёт куда-то. А в «Войне и мире» Толстого история движется силами, которые человек не в силах отменить; ему остаётся лишь принять неизбежное — и в этом принятии есть что-то глубоко стоическое.

Чем прекрасна каждая из традиций

Лила говорит, что даже неудача — часть божественной игры. Так она даёт место боли, но не умаляет её.

В обряде «Раса-лила» можно увидеть танцора, который льёт настоящие слёзы, — он одновременно и играет, и плачет. Потерять, скорбеть, ошибиться, чувствовать боль — всё это разные слои того, что предлагает вселенная.

Лила обращает вас к вселенной.

Стоицизм велит отпустить всё, что не в вашей власти, а из того, что в вашей власти — из отклика, установки, характера — сплести себе щит.

Сила этого взгляда — в его простоте и практичности. Марк Аврелий был императором, Эпиктет — рабом, Сенека — изгнанником. И все трое испытали и приняли один и тот же принцип.

Не тратьте силы на то, что вам неподвластно. А в подвластном — будьте безупречны.

Стоицизм обращает вас к самому себе.

И человек, просыпаясь поутру, обычно и сам знает, чего ему в этот день недостаёт — огромной вселенной или собственной внутренней глубины. Вот только чтобы понять всё это, книга по философии ему, пожалуй, и не нужна.